Встречая на себе любопытные взгляды, Юрий вспоминает касание ветра, взбитого лопастями дрона, и стопу на «веревочке»
Ранним утром осужденные саратовской исправительной колонии № 10 грузились в автозаки. В аэропорту их ждал военный борт. Черную робу на тактическую форму сменил и Юрий, а спустя полгода вместе с выжившими товарищами получил помилование. Для этого парня бои в Работино, Пятихатках и Белогоровке - не новостные сводки с фронта, отсутствие ног - не повод для заточения в четырех стенах.
Юра любит плавать. Особенно в Лабе, с детства знакомой перекатами и преграждающими путь корягами. Сейчас больше сплавляется на лодке. Грести помогает племянник. «Ноги» ждут на берегу. На конечную точку их привозит сестра Ира.
- С недавних пор не люблю море, - признается боец. - Не могу привыкнуть к людскому любопытству. Во взглядах читаю: «Вот это чуваку не повезло…», «Как же он поплывет без ног?» Дети - непосредственные, могут без смущения закричать: «Мама, почему дядя, как маленький, на четвереньках ползет?».
К морю Юрий действительно ползет.
- По песку и гальке коляска не проходит, - поясняет он. - Сколько могу, шагаю на протезах, потом снимаю, какое-то время иду на культях. Устал – ползу на четвереньках.
Любовь и голуби
Юра любит не только реку, счастливым его делают мохноногие голуби, рыбалка, охота и девушка Юля.
Протезы рыбалке не помеха: он сам забрасывает удочку, сам достает и чистит улов, сам жарит рыбу. А вот с охотой пока не складывается: на охоте нужно долго ходить, да и лицензии на ружье с некоторых пор у него нет.
- После первого захода «за ленту» взял у Бормана щенка охотничьей собаки, - рассказывает боец. - Как мой пес, почуяв добычу, замирает в стойке, не видел, но Борман говорит: «Легавая из Графа (кличка собаки - прим. авт.) выходит хорошая».
Борман, он же Александр, - давний друг. Когда Юрий понял, что без тренировки в воде топором идет на дно, именно Борман заново учил плавать.
Юля. Еще недавно раненые бойцы называли эту белокурую девушку сестричкой. С Юлей Юру свел госпиталь. Ради нее он купил в станице дом с большим фруктовым садом, получил права, купил машину на ручном управлении. Чтобы забрать любимую на Кубань, без сна проехал больше тысячи километров.
Ради Юры Юля оставила дом в деревне Хизна, столичную общагу, хорошо оплачиваемую работу, а главное - мальчишек, для которых два года была и нянькой, и мамкой.
- Юля – она такая же, как я: простая, деревенская, - говорит Юра. – С ней легко.
Юля помнит Юру лежачим, сидящим в коляске, делающим первые шаги на протезах, отходящим от бесконечных операций. В медсестрах она проработала пять лет: начинала с помощи ковидным больным; когда при больнице развернули военный госпиталь, приняла новый вызов. Признается:
- Думала, после увиденного в ковид меня ничто не удивит, ничто не испугает. Когда борта доставили первую партию бойцов, испытала шок: покалеченные мальчишки текли, и не было понимания, к кому из них бежать в первую очередь.
После тридцати пяти наркозов сердце Юры изношено. Но на любовь к Юле его хватает.
- То, что я забрал Юлю из госпиталя, - не эгоизм, - говорит он. - Видел, как близкий мне человек выгорает, понимал: спасать пора ее саму.
- Он волевой, с юмором и очень самостоятельный, - говорит Юля, отвечая на вопрос о том, какой он, ее Юра. - В кресло пересаживался через боль, на коляске гонял по любой погоде. Стал на протезы - ходил часами… Натирал мозоли, но ходил. Дома такой же упертый: надо траву покосить – заводит триммер, надо огород вспахать – берет мотоблок. Единственное, что не получается, – забраться на стул. Как-то пошутил: «Юлек, тебя привез в Воздвиженскую, чтобы было кому лампочки менять».
«Как так?! Хочу служить…»
Упертость, в хорошем смысле слова, потребовалась Юре и двадцать лет назад. Тогда пришлось убеждать военкома, а потом и генералов краевой призывной комиссии в том, что ему непременно нужно служить.
- Мне было пятнадцать, когда не стало отца, - вспоминает собеседник. - Из шестерых детей нашей семьи я старший. Мамка работала на свиноферме. Выматывалась дома и на работе. Решил помочь - бросил техникум, пошел в трактористы. Работа была знакома: класса с восьмого в поле соседа таскал бороны на Т-70. Когда сверстники один за другим ушли в армию, а мне и в осенний призыв не принесли повестку, поехал в военкомат.
Военком открыл перед Юрой закон о воинской обязанности, показал статью об отсрочке кормильцев. Тот – в штыки: «Как так?! Хочу служить, у меня вон брат дорос до баранки трактора».
- Помню, военком сказал: «Хочешь служить, бери мать, езжайте убеждать краевую комиссию. Пусть скажет: «Пошел по наклонной, одна надежда - армия». Я тогда даже не курил, не то что пить, - рассказывает Юрий. - Приехали на «девятку» (краевой призывной пункт - прим. авт.). Председатель комиссии спрашивает мамку: «Анна Юрьевна, почему настаиваете на том, чтобы сына отправили в армию?» Она и выдала как на духу: «Пошел по наклонной, одна надежда - армия». Генерал нахмурился, мне пригрозил: «Юрий Сергеевич, будете продолжать в том же духе – об армии можете забыть. Беритесь за ум, исполнится младшему брату восемнадцать, приходите».
И Юра пришел. Через год надел тельняшку, служил мотористом большого противолодочного корабля «Керчь», базирующегося в Севастополе.
«Мужики, война тяжелая, рая вам там не видать»
Ранним весенним утром осужденные саратовской исправительной колонии № 10 грузились в автозаки. В аэропорту их ждал военный борт. Люди в черной робе знали: многие не вернутся ни домой, ни на нары, большинству светит госпиталь.
Транспортный самолет приземлился в Ростове-на-Дону. Дальше – ангар, выдача амуниции. На следующий день получили броню, оружие, жетоны. Перед выездом в полевой лагерь разбились на пятерки: кореша - с корешами, земляки - с земляками. Юра был в группе кубанцев.
- Я сел за убийство по неосторожности, - признается он. - К тому времени, когда рядом с колонией приземлился вертолет частной военной компании, отбыл половину срока. Как сейчас помню слова представителя военной компании: «Мужики, война тяжелая, рая вам там не видать». Он же растолковал кодекс из трех смертных грехов: грех № 1 – дезертирство, никто не дает заднюю; грех № 2 – алкоголь; грех № 3 – мародерство. Через полгода живых ожидало помилование, но даже не это стало поводом поменять робу на военную форму. Я хотел изменить свою жизнь, хотел быть на фронте, рядом с пацанами.
Юрий работал оператором котельной. Кочегар - человек в колонии нужный. Собеседование с представителем военной компании прошло успешно, но в списках на отправку его имени не оказалось. Другой бы махнул рукой, быть может, даже вздохнул с облегчением, сказал спасибо тому, кто вычеркнул имя. Кто-то другой. Юрий пригрозил администрации ИК прокуратурой и следующим рейсом убыл в зону боевых действий.
- Штурмовиков нужно было много, - продолжает вспоминать собеседник. - На аэродроме в ряд стояли КамАЗы и «Уралы». На какой именно фронт хотим попасть, понимания не было, предложил парням: «Чего далеко ходить? Садимся в ближайшую машину».
Конечная точка – Малые Щербаки
Ближайший КамАЗ набирал бойцов на Запорожье. Конечная точка - Малые Щербаки.
- Из-за беспилотной опасности колонна петляла. Вместо восьми часов пути мы ехали сутки. Объездной маршрут пролегал через Мариуполь, - рассказывает Юрий. - Разрушенный город больше слов говорил о том, что война – на расстоянии руки, что все по-настоящему.
Три недели новобранцы проходили подготовку. На полигоне Юрий стал «Моряком».
- Полигон - тяжелая работа: четыре часа спим, двадцать часов вкалываем, из них больше половины времени - физическая нагрузка, - вспоминает он. - К концу условного курса молодого бойца разбирались в саперном деле, владели навыками такмеда, могли стрелять из пистолета, автомата, СВД, гранатомета, крупнокалиберного пулемета. В заключительный день – боевое крещение: одна группа зарывается в землю, вторая - по ней работает. Потом наоборот.
На самом деле пороха «Моряк» и его товарищи понюхали до проверки на прочность: когда прозвучала команда «Воздух!», Юрий отрабатывал стрельбу из снайперской винтовки.
У него нет указательного пальца. На вопрос, как нажимал на курок, со словами: «Во! Вот так нажимал!» показал поднятый кверху большой палец.
- Лежу на поддоне, смотрю в оптику, «Злой» (инструктор - прим. авт.) кричит: «Ракета, откатываемся!» - продолжает рассказывать он. - Ракету сбили метрах в трехстах, хорошо запомнил шелест осколков в лесополке.
...Подготовленные новобранцы прикомандировывались на усиление подразделений Минобороны, штурмовали позиции противника в Работино и Пятихатках.
Один из первых выходов «Моряка» - самоволка. Он вспоминает:
- Дело было в Пятихатках. Мобилизованные бойцы запросили помощь. Отбивая опорник, ребята расстреляли БК, двоим осколками посекло ноги. Приказа на эвакуацию не было. Пошли, как говорится, в самоволку. Нашли парней в окопе на краю села.
За самоход пятерка отважных получила взбучку. Юрий признается: «Нас учили выполнять приказы. Но ведь не ходить приказа не было. За нагоняй не в обиде, главное – товарищи целы».
Домой Юра вернулся в октябре. К тому времени «мамка» была на том свете. В декабре ушла из жизни бабушка. В день, когда Александры Павловны не стало, вспомнились ее слова: «Тебя, Юрок, дождусь - и помирать можно». Дождалась. На сороковины умер дед.
Выдвинулись под прикрытием «Солнцепека»
Второй раз «Моряк» обул берцы спустя полгода. На Луганщине наши войска упорно штурмовали меловой завод Белогоровки.
Первый выход не задался с самого начала. Юрий рассказывает:
- Стояла задача уничтожить вход в дренажный трубопровод со стороны мелового завода. Комбат развернул карту. Завод - на возвышенности. Закатиться нахрапом - значит заведомо понести потери. Я взял четыре магазина, две гранаты. Одну для себя. Подошли КамАЗы, парни выгрузили черные мешки. Мы попрыгали в тентованный кузов, пропитанный землисто-сладким смрадом. Точка выгрузки – степь, покрытая ковылем и редкими кустами. Противник срисовал передвижение: зажужжали беспилотники, заработали 120-й миномет и АГС (автоматический гранатомет - прим. авт.). «Танкисту» прилетело в спину, мне - в щиколотку.
Группа пошла вперед, «Моряк» с товарищем откатились до полевого медпункта. Спустя пару часов под обезболом Юрий догнал своих.
- Переночевали в ангаре. Утром под прикрытием «Солнцепека», «Градов», танков и тумана выдвинулись. Летело и взрывалось с двух сторон. Первым зацепило «Саида», он скатился в воронку, туда же юркнули «Малой» и «Турок», - вспоминает боец.
Над угодившими в собственную западню кружил дрон. Юрий с товарищами пытались его сбить. Не вышло. Два сброса - минус три жизни.
Группа продвигалась вперед. Парни один за другим сходили с дистанции: «трехсотые» откатывались, «двухсотые» оставались там, где встретили смерть. Когда бой стих, «Моряк» с «Азиатом» остались одни. Взрывчатка - у старшего группы, рация молчит. По-серому вернулись в ангар.
Задача – уничтожить пулеметную точку
Задача второго дня – уничтожить пулеметную точку противника, что косила штурмовиков на подходе к меловому заводу. Подобраться к объекту можно было по подземной трубе, той самой, вход в которую должны были взорвать днем раньше.
До трубы - сотня метров по «открытке». Пока перезаряжался пулеметчик, рванули.
В трубе было темно и сыро. Те, кто шел с рациями, зажгли фонарики.
- Труба метра полтора в высоту. Временами, словно из ниоткуда, появлялась вода. Она скрывала берцы, идти становилось сложнее. Гуськовали согнувшись, - продолжает вспоминать Юрий. - Я на зоне «железо» тягал, физически был вынослив. Полтора километра двигались сами. На полпути встретили проводники. Старший, заметив, что иду наравне с ним и жду остальных, попросил: «Морячек», ты будешь покрепче, иди замыкающим».
В какой-то момент трубу наполнили голоса. Акустика замкнутого пространства искажала звуки, понять, говорят далеко или близко, свои или чужие, сложно. Вышли в эфир. Идущие навстречу отозвались: оказалось, «эвакуаторы» катили «трехсотого».
- Когда парни подошли ближе, узнал голос «Бомбы», старшего первой группы, - рассказывает Юрий. - Поравнялись. «Бомба» лежал в тачке. Осколок вошел в грудь, пробил легкое. Он снял окровавленный шеврон, протянул мне. На фоне триколора надпись: «Моряк». До сих пор задаюсь вопросом, где он его раздобыл?
До конечной точки - три километра. Группа прошла больше половины, перед выходом на поверхность второго разрыва сделала привал. Слушали небо. Ждали затишья «птиц».
Подпирая спиной холодный металл трубы, Юрий почувствовал - на смену запаху сырости и железа пришло знакомое сладковато-землистое зловоние. Свет фонарика нащупал мешки. Он понимал: в них те, кто не дошел.
Берцовая кость костылем уперлась в землю
- Мы выбрались из трубы. Стартанули. В какой-то момент бахнуло. Почувствовал: стою скособочившись, - вспоминает боец.
Когда осела пыль, Юрий осмотрелся: словно привязанная веревочкой, на сухожилии болталась правая стопа, берцовая кость костылем уперлась в землю; там, где левую ногу насквозь прошил осколок, теперь выпирали поломанные кости, лохмотьями висела разорванная плоть. Боли не было.
- Отойдя от шока, я лег. Нужно было жгутоваться. По привычке сканируя небо, заметил дрон со сбросами. Закрыл глаза, - вспоминает собеседник. - Подумал: автомат откинуло взрывом, с перебитыми ногами тянуться нет смысла; даже если от одной гранаты увернусь, от второй - вряд ли. С парнями перед выходом был уговор: чтобы не множить потери, раненые выгребают сами. Так что, кроме как на Бога, уповать мне было не на кого. Про себя прочел «Отче наш». Вспомнил, как эту молитву читала в красном углу бабушка Шура. Мысленно попрощался с родными. Сами собой потекли слезы.
Юрий слышал, как «дрон» спускается все ниже и ниже, почувствовал, как воздух обдувает лицо. Ждал взрыва. Но он не прогремел: послышался резкий «вув!» - «птица» взмыла вверх. Должно быть, дроновод принял раненого бойца за убитого, не хотел вхолостую тратить снаряды.
Едва беспилотник скрылся из вида, «Моряк» отстегнул броню, поставил на перебитые ноги турникеты, запросил помощь.
- «Морячок», ты на бугру лежишь? Пока небо чистое, ползи в трубу», - отозвался голос в эфире. Ползти предстояло метров тридцать, - продолжает рассказывать собеседник. - Снова труба, снова потянуло сладко-землистым духом.
По трубе группа эвакуации передвигалась с тачкой. Перерезать сухожилие с болтающейся стопой санитары не решились, нашли стрейч-пленку, примотали к ноге.
Потом были квест со сменой тачек на поврежденных взрывами участках; тряска в прицепе, тарахтящем за квадроциклом; вертушка санавиации, цепляющая брюхом кроны лесополок; госпиталь Бурденко, отрезанные ноги и слова хирурга после 35-го наркоза: «Юрок, у тебя сердечко село».
...Но даже без ног, с севшим «мотором» Юра на движе: каждое утро кормит своих мохноногих голубей, помогает строителям ставить навес на новом подворье, ждет новые протезы с дизайнерской аэрографией, вместе с Юлей собирает в саду груши-яблоки, чтобы наварить варенья, зимними вечерами печь пироги и звать гостей.
🚀Читайте нас в MAX: https://max.ru/kurganinskie
Фото из личного архива и Натальи Вольской
